Добродетели, которые развивает классическое образование, в современном контексте становятся тонким вызовом привычным представлениям, пишет Майкл Роуз.
В США к классическим школам относится сеть чартерных школ Great Hearts Academies. Среди характерных особенностей этой модели — программа по великим книгам, уроки латыни и греческого, школьная форма, семинарские обсуждения, заучивание наизусть в начальной школе — например, столиц штатов и поэмы «Поездка Пола Ревира», — евклидова геометрия и обязательное участие всех старшеклассников в постановке пьесы Шекспира.
Классическое образование — одна из самых быстрорастущих образовательных моделей в США.
Ещё одна важная черта классических школ — нравственное воспитание. Практики классического образования часто с особым увлечением говорят именно об этой стороне своей работы. На главной странице Great Hearts сказано прямо: «Мы стремимся помогать семьям в нравственном и интеллектуальном формировании их детей». Даже название сети напоминает о «великодушном Энее» — благочестивом и верном долгу герое «Энеиды» Вергилия.
The Subversive Art of a Classical Education: Reclaiming the Mind in an Age of Speed, Screens, and Skill-Drills («Подрывное искусство классического образования: как вернуть себе мышление в эпоху скорости, экранов и механической отработки навыков»), Майкл С. Роуз. Издательство Regnery, $32,99, 336 страниц.
Нравственное воспитание занимает центральное место в модели классического образования, но, возможно, понять и объяснить его труднее всего. Недостаточно сказать, что классические школы заботятся о характере учеников: почти любая школа в Америке, вероятно, заявит то же самое. Более 80 процентов директоров государственных школ сообщают, что внедряют ту или иную разновидность «социально-эмоционального обучения» (SEL). Сторонники считают, что такой подход к формированию характера может способствовать академическим успехам. Однако его критикуют за «терапевтизацию образования», патологизацию детства и возможный вред психическому здоровью.
Чем отличается классический подход к нравственному воспитанию? Какие именно добродетели важны для классических школ? Не является ли классическое образование просто SEL под другим углом?
Ответы на эти вопросы можно найти в книге Майкла С. Роуза The Subversive Art of a Classical Education. Роуз, основатель и первый директор Cincinnati Classical Academy, на протяжении более чем 300 страниц защищает классическое образование: его учебные предметы, методы преподавания, а также лежащие в их основе философию и принципы. В центре книги — то, как классические школы помогают ученикам развивать добродетели. Автор подробно и вдумчиво разбирает, что именно подразумевается под нравственным воспитанием в таких школах.
Что именно подрывает классическое образование?
Читатель сразу обратит внимание на громкое название. Надо признать, постоянное повторение слова «подрывной» может утомлять. Порой язык Роуза чрезмерно выспренний: «борьба за грамматику — это не просто стычка из-за правил, а поход за цивилизацию». Иногда он звучит почти конспирологически: формальную логику, утверждает автор, «преднамеренно вытеснили на обочину» в интересах тех, кому выгодно, чтобы люди не умели распознавать логические ошибки. Все главы названы по одной формуле: «Подрывное искусство аннотирования», «Подрывное искусство скорописного письма» и так далее. Роуз уверяет, что не хочет «романтизировать бунт», но риторика книги говорит сама за себя.
И всё же основной тезис убедителен: классическое образование «подрывное», потому что переворачивает привычные представления о целях образования. В частности, оно противостоит «инструментализации обучения» и «утилитарному редукционизму» — взгляду, согласно которому ценность занятия определяется только его непосредственной практической пользой. В главе о поэзии Роуз пишет:
Какова рыночная стоимость того, чтобы выучить наизусть «Предзнаменования невинности» Блейка? Какой измеримый результат даёт знание наизусть стихотворения Фроста «Остановка у леса снежным вечером»? Эти вопросы упускают суть — так же, как вопрос о практической пользе любви или рыночной стоимости дружбы.
Иными словами, некоторые занятия — например, заучивание стихов и изучение физики — ценны сами по себе. Что это означает? Зена Хитц, преподавательница колледжа Святого Иоанна, предлагает простое определение: образовательная практика ценна благодаря тому, как она влияет на ученика, а не благодаря внешней пользе. Роуз говорит о влиянии на добродетель. Отстаивая важность, например, формальной логики или синтаксического разбора, он не утверждает, что они повысят результаты тестов по чтению или сделают выпускников более ценными работниками, хотя и такой эффект возможен. Вместо этого он показывает, как эти занятия могут помочь ученикам стать добродетельнее.
Какие добродетели?
Рассказывая о характерных для классических школ практиках, Роуз рассматривает целый ряд интеллектуальных и нравственных добродетелей, развитию которых они помогают. Несколько из них стоит разобрать подробнее: так можно понять, каким автор представляет себе нравственное формирование.
Точность. В классических школах её, тесно связанную с честностью, развивают, в частности, благодаря изучению грамматики — дисциплины с точными правилами. По словам Роуза, грамматический строй формирует у учеников «понимание того, что у слов есть значения, которые нельзя без последствий искажать», и прививает «привычку использовать язык не для манипуляции или самовозвеличивания, а для ясного выражения истины». Формальная логика тоже развивает точность: она учит настаивать на том, «чтобы аргументы оценивали по их достоинствам, а не по популярности… чтобы выводы следовали из посылок, а не из предпочтений».
Творчество. Роуз считает, что изучение великих произведений искусства помогает ученикам становиться творцами: они осваивают их «символический язык» и учатся понимать, «как жесты, складки одежды и расположение фигур в пространстве передают смысл». Именно знакомство с традицией становится основой оригинальности: «даже бунту нужно то, против чего можно бунтовать». И добавляет: «Одно дело — отвергнуть канон, и совсем другое — никогда его не читать».
Творчеству также способствуют чтение и заучивание великих произведений поэзии, ораторского искусства и литературы. В изложении Роуза память нужна не просто для хранения информации, «будто разум — всего лишь неэффективная версия компьютера». Выученный текст становится частью «нашей познавательной и эмоциональной структуры, превращаясь в линзу, через которую мы воспринимаем и истолковываем опыт». Монолог Гамлета или «Письмо из бирмингемской тюрьмы» Мартина Лютера Кинга становятся «мыслями, которыми можно мыслить», и дарят ученикам «невидимое общество мудрых, красноречивых и глубоких людей».
Проницательность. Проницательный ученик замечает «скрытый порядок» в языке, рассуждениях и природе. Геометрия «развивает чувство пропорции, симметрии и изящества». Синтаксический разбор действует так же, но применительно к языку и литературе. Цитируя первую строку рассказа Эдгара По «Падение дома Ашеров», Роуз отмечает:
Схема такого предложения превращается в настоящий дом грамматических ужасов: коридоры в нём изгибаются и поворачивают, комнаты неожиданно открываются в другие комнаты… Завершённая схема напоминала бы сам дом Ашеров — сложный, зловещий, но наделённый странной и страшной красотой, где каждая часть соединена с другими незыблемыми законами.
Роуз полагает, что благодаря таким дисциплинам, как геометрия и синтаксический разбор, у учеников формируется особое зрение: они начинают «видеть стороны опыта, которые иначе могли бы остаться незамеченными или невыраженными».
Этот обзор добродетелей позволяет представить ученика, которого стремится сформировать классическое образование: он говорит обдуманно и внимательно слушает; его творчество вдумчиво и целенаправленно, а не хаотично и сосредоточено лишь на себе; он чувствует порядок и сложность мира и восхищается его красотой.
Серьёзное отношение к нравственному воспитанию
Вернёмся к исходному вопросу: чем классическое образование отличается от SEL и других популярных подходов к формированию характера, например от обучения «навыкам XXI века»?
Во-первых, классический подход развивает добродетели через содержание учебных предметов: грамматику, геометрию, искусство и так далее. Это отличается от программ, которые пытаются учить характеру отдельно от предметов — например, с помощью презентации о честности или круга, где дети делятся чувствами. Такой подход, при котором учебный материал становится путём к добродетели, отражает глубокое уважение классического образования к учителям: их считают знатоками своего предмета, а не терапевтами.
Классическое образование также признаёт нравственную сложность и противоречивость человеческой природы. (Как восклицал Гамлет: «Какое чудо — человек!») Роуз высмеивает подходы к формированию характера, основанные на представлении, будто «добро можно загрузить в детский разум, как прошивку… словно человеческая душа — это материнская плата, ожидающая правильного обновления». Он развивает эту мысль:
В этой светодиодной мечте нравственное развитие сводится к системе: измеримой, эффективной, ненавязчивой. Ни святые, ни герои не нужны; не нужно видеть, как отец достойно терпит неудачу, а мать прощает незаслуженно. Достаточно поставить галочку в таблице — и двигаться дальше. И где-то в механизме благих намерений очертания нравственной реальности — её неровность, красота и трагические пропорции — уплощаются и становятся чем-то безопасным.
Напротив, считает Роуз, лучше всего развивать нравственное понимание детей с помощью повествования, особенно литературы. Это не значит, что классические школы превращают книги в назидательные басни и призывают учеников быть «храбрыми», как Одиссей, или «сострадательными», как Алёша Карамазов. Истории особенно хорошо показывают, как в нравственном выборе взаимодействуют «мышление, эмоции, воображение и воля». Так же рассуждали Лев Толстой: «Цель художника не в том, чтобы бесспорно разрешить проблему, а в том, чтобы заставить людей любить жизнь во всех её неисчерпаемых проявлениях», — и Фланнери О’Коннор: «Историю рассказывают потому, что одного утверждения недостаточно».
Конечная цель классического образования — итог всех изучаемых предметов и развиваемых ими добродетелей — мудрость. Роуз определяет её как способность «судить правильно, различать истинное, доброе и прекрасное — и жить в соответствии с этим». Знакомясь с великими идеями, открытиями и произведениями искусства, ученики учатся разбирать сложные вопросы, усваивать более высокие стандарты мышления и отличать «пустяковое от глубокого». Именно это имел в виду Платон, говоря, что цель образования — «научить нас любить прекрасное»: распознавание истины и добра в искусстве и науке со временем становится мудростью, определяющей повседневную жизнь.
По сравнению с SEL классическое образование, таким образом, теснее связано с учебными предметами и ставит перед нравственным воспитанием более амбициозные цели.
У книги Роуза есть и недостатки. Несмотря на большой опыт преподавания и руководства школой, автор не приводит ни одного рассказа о конкретном случае из школьного класса. Это упущенная возможность: читатели не могут узнать о личном опыте Роуза как основателя классической школы. Вместо этого рассуждения порой вязнут в абстракциях, а описание классических школ выглядит идеализированным. Например, автор утверждает, что ученики «часами в одиночестве разбирают математические доказательства, последовательно проходя логические шаги без сотрудничества со сверстниками и вмешательства преподавателя». Будучи директором школы, Роуз наверняка знает о трудностях, с которыми сталкиваются классические школы: нехватке времени и ограниченном числе подготовленных учителей. Убедительность книги выросла бы, если бы автор яснее отделил идеальный образ классического образования от несовершенной повседневной школьной практики.
И всё же The Subversive Art of a Classical Education — достойное введение для тех, кто интересуется движением классического образования и тем, что значит серьёзно относиться к нравственному воспитанию.
